а- Исторические заговоры не останавливают развитие, а ускоряют его

Период после 1990 года представляет собой новый процесс для мира, региона, страны, РПК и для меня. Процесс фактического распада реального социализма признаётся и официально. Советская система платит распадом и разложением за внутренний тупик, за неспособность осуществить необходимые преобразования вовремя и в нужном месте. Вновь подтверждается правило, действительное для всякого общественного явления. Противоречие между целью и её воплощением в действительность нельзя долго поддерживать силой. Неизбежным становится скачок вперёд, на более высокую ступень, либо путём реформы, либо путём революции. Если этого не удаётся добиться, внутреннее загнивание и распад подвергаются реставрации посредством реакционного насилия, именуемого в нашу эпоху фашизмом. Реставрация позволяет тому же зданию с новыми материалами выглядеть более прочным, чем прежде, и обеспечивает его долговечность. Но поскольку общественная динамика требует движения, эти здания превращаются в музеи, в которых невозможно жить. Реально-социалистические и фашистские системы, являющиеся продуктами революции и контрреволюции, не смогли избежать краха, когда оказались неспособны ответить на процесс нормализации и упорно отказывались осуществлять необходимые преобразования. Если в конце Второй великой войны мир стал свидетелем краха фашизма, то после 1990 года он пережил также внутреннее разложение и распад реального социализма, продукта той войны. Начавшийся процесс означает, что преимущество получает система демократической цивилизации, в которой правые и левые сближаются посредством эволюции и преобразований. Основной путь решения проблем будет обеспечиваться господствующими критериями системы. На этой основе международный порядок пересматривает свои принципы и институты и осуществляет изменения, отвечающие новым условиям. Таково главное направление преобразований мирового масштаба. Переход от XX к XXI веку определяется преимущественно в связи с этим основным явлением. XXI век претендует на то, чтобы называться эпохой демократической цивилизации и прав человека.

На Ближнем Востоке состояние войны и мира, основанное на национализме, восходящем к прошлому столетию и ставшем реакционным, находится в полном тупике. Энергию народов поглощают реакционные националистические практики. Проблемы не решаются; в руках горстки извлекающих прибыль из кризисов они превращаются в образ жизни. В результате крайней неразрешённости проблем этот процесс ведёт к размножению ещё более реакционных идеологий и формированию религиозных орденских объединений.

Будучи одной из главных стран региона, Турция наиболее остро переживает этот тупик через всё чаще повторяющиеся кризисы. Она не способна сделать шаг ни к изменению образа мышления, ни к структурным преобразованиям. Специальная война, которую она превратила во всеобщую мобилизацию, уводит и государство с его традиционной линии, втягивая его в сферу противоправных практик, в которой возникают банды.

РПК тоже переживает подобную ситуацию. Не удаётся конкретно оценить ни происходящие в мировом масштабе изменения, ни процессы внутри её собственной структуры. Старые представления и установки давно вышли за пределы её идеологической, политической и организационной линии и превращают организацию в группы банд. Во многих сферах и зонах вооружённой войны такие структуры своими нарушающими правила образами жизни и действий принуждают РПК принять совершенно иную, реакционную форму. Центр и кадры, которые должны нести ответственность, словно напрасно гребут против течения.

Перед лицом этих реалий моё положение руководителя всё больше ограничивается узкой сферой. Усилия по возвращению на линию и преобразованию, которые мы предпринимаем с огромным напряжением, особенно внутри страны, сводятся на нет установками на превращение в банды. Как и в государстве, в РПК фактически наступил период групп, находящихся вне линии. Эта ситуация ведёт к самым бессмысленным действиям и лавинообразно увеличивает трагические потери и страдания. Интенсивное повторение ради преодоления этой ситуации также лишает институт Руководства действенности. Так складывается наиболее благоприятная среда для заговоров и ликвидаций. С начала 1990-х годов к 2000-м судьба, заговор, который я пытался разрушить, будет всё теснее опутывать меня своими сетями со всех сторон.

С начала 1990-х годов всё более громкие шаги внутренних и внешних заговоров словно говорили: «Я иду». Убийство моего самого давнего друга детства Хасана Биндала 25 января 1990 года якобы случайной пулей — на самом деле событие, скрывающее множество тайн. Этот убийственный заговор с высокой вероятностью был совместно спланирован Сары Бараном, Мехметом Шенером и Шахином Баличем из руководства лагеря. Если бы я проглотил этот случай, очень скоро операция могла бы завершиться моей ликвидацией. В те дни я лично был свидетелем того, как два официальных агента, которым поручили меня ликвидировать, на Star TV в ответ на обвинения в их адрес, полагаю, в защиту Джема Эрсевера, сказали: «Мы не потерпели неудачу. Если бы захотели, могли бы убить; но его хотят захватить живым». Это было продолжающееся признание такого рода. В нём была доля правды. Посредством бандитизма, который далеко продвинулся внутри РПК, это можно было легко осуществить. Но, чтобы и контроль над организацией оставался в их руках, сущность их стратегии заключалась в том, чтобы я оставался жив и был ликвидирован после того, как вся организация перейдёт в руки банды. Нужно было захватить всю организацию. Для этого следовало уничтожить всех честных и преданных кадров, которых они считали опасными, придав этому вид несчастных случаев. Шемдин, Кёр Джемаль, Хогир (Джемиль Ышык) и Шахин Балич каждый в своём масштабе начали этот процесс ещё в 1986 году с подозрительной смерти Махсума Коркмаза.

Теперь становится понятно, что существуют сотни честных и ценных кадров и патриотически настроенных людей, которых они наказали либо под видом несчастных случаев, либо под предлогом «он был агентом». Чтобы вычистить из партии её самых ценных кадров и активистов, они заведомо отправляли их на смерть под видом операций. Поэтому в вопросе командной инициативы они проявляли чудовищную чувствительность. Ведь чем больше было командных полномочий, тем больше это означало заговоров, убийств и обретения силы. Я не скажу, что речь идёт обо всём государстве, однако, как и в деле Джема Эрсевера, которое до сих пор не прояснено, весьма вероятно, что определённый круг имел прямые или косвенные связи с этим превращением в банды внутри РПК. И без того известно, что в этот период возникали трудности с установлением контроля над бандообразованием в государственном аппарате. В этот же период прежде всего ДПК, некоторые части KUK, многие племена и лица, выполнявшие особые поручения, активно выполняли задачи в рамках этого процесса.

Причина того, что процесс не достиг полного успеха, заключалась в выявлении главарей банды. Наказание Шахина Балича смертью, бегство Сары Барана, Мехмета Шенера и Хогира, прежнее наказание Кёр Джемаля и установление контроля над Шемдином в значительной степени подорвали действенность банды. Огромная важность дела Хасана Биндала в том, что оно раскрывает все намерения и возможные связи банды. Если бы этот случай не был проанализирован, Руководство осталось бы в их руках, и они пытались бы использовать его по своему усмотрению. Трудно сказать, что все они сознательно занимались агентурной деятельностью. Но связи некоторых из них, особенно с государственными центрами, превратившимися в банды, несомненны. Они выполняли эти роли не как зарегистрированные агенты, а в форме негласного согласия на основе личных и семейных интересов — практики, часто применяемой среди курдов. Это были люди, готовые испробовать любой метод, чтобы захватить подразделения организации. Такая ситуация напоминает способ, которым лидер «Хезболлы» использует государство против РПК. Некоторые группы ДПК и KUK, многочисленные племена и организации под разными названиями совершили этим методом множество грабительских сделок и убийств. Важный источник наживы, именуемой «премией Апо», сознательно или стихийно проник даже внутрь РПК и распространялся подобно болезни.

Моё личное убеждение заключается в том, что подобные банды, проникшие в государство и якобы считавшие командиров и Озала неудачниками, причастны к покушению на Озала и его смерти, а также к убийствам некоторых командиров, занимавших пост главнокомандующего жандармерией, либо что эту вероятность нельзя недооценивать.

1993 год стал годом важного перелома в истории государства и РПК, а также широкого распространения отклонений от официальной линии. Открытость Тургута Озала политическому диалогу привела к тому, что он стал жертвой сил, которые не мог контролировать. Примечательно, что в это время главнокомандующий жандармерией Эшреф Битлис погиб в спорной авиакатастрофе. Последовавшие лавинообразно участившиеся убийства под маской «Хезболлы», выселение тысяч деревень и усиленные операции были восприняты как поход на уничтожение. Не слишком разумные тактические действия РПК не могли привести ни к чему, кроме увеличения потерь и загоняния процесса в тупик; партизан не удавалось направить к правильному пониманию и осуществлению законной самообороны. Военное и политическое руководство того периода вывело террор далеко за пределы права. Государство всё быстрее выходило из колеи.

Самым значительным заговорщическим покушением этого периода стал взрыв 6 мая 1996 года автомобиля с половиной тонны взрывчатки возле нашего многолюдного дома в Дамаске. Поскольку мои телефонные разговоры прослушивались, машину взорвали, предполагая, что в этот час я находился там. Заговор, который тогдашняя глава правительства Тансу Чиллер профинансировала 50 миллионами долларов из секретного фонда, имел весьма широкие масштабы. В прессу просочилось, что в нём участвовали и лица, называемые сусурлукской бандой, Махмут Йылдырым под кодовым именем Ешиль, некоторые члены одной сирийской курдской семьи и тогдашний мэр Вираншехира. Во время моего допроса лица, действовавшие от имени военных, настойчиво утверждали, что эта группа безответственна и не представляет ни государство, ни их самих. Они говорили, что, если бы захотели, сами могли бы успешнее выполнить эту задачу с помощью ракет. Существование двух разных подходов внутри государства и без того было известным обстоятельством. С этим событием стали развиваться добровольные акции самоподрыва с помощью бомб. Спираль насилия раскрутилась ещё сильнее.

Выход государства из колеи был развитием событий, за которым все следили с тревогой. Кампания «Минута темноты ради света» была связана с этим процессом. Светский характер государства также быстро разрушался. Процесс, получивший в истории название «28 февраля», вышел на повестку преимущественно как движение реставрации. Косвенным путём, во имя нормализации, и РПК призывали к ответственности. Мы отнеслись к этому с осторожным одобрением. Эта позиция была принята исходя из того, что хотя бы прекратятся убийства невиновных людей и освобождение территорий от населения, а эмбарго будет ограничено; даже если война продолжится, пусть хотя бы ведётся по правилам.

Союзы с Израилем, которые Турция в 1996 году вывела на стратегический уровень, предоставляли разведке немалые возможности. Разведывательная деятельность и контроль Израиля в мировом масштабе, а также объявление РПК «террористической организацией» облегчили для Турции слежку за Руководством. Другой информацией, ставшей известной впоследствии, было то, что в 1996 году греческий премьер-министр после Папандреу, Симитис, и президент США Клинтон пришли к единому пониманию: не признавать законность Руководства РПК и при возможности выдать его. Сужение правового пространства вокруг РПК усиливалось. Прежде всего Германия, Франция и Великобритания развернули интенсивную кампанию арестов сторонников РПК в политических целях.

Руководства ПСК и ДПК Южного Курдистана, как главные опоры кампании против РПК, в 1996 году вступили в интенсивные отношения, сосредоточенные вокруг Анкары, Лондона и Вашингтона, подобные союзу с Израилем. Они договорились об изоляции РПК и её Руководства через северный Ирак и об оказании всесторонней поддержки операциям. Последним звеном плана ликвидации РПК и её Руководства оставалась Сирия. Психологическая война против Сирии, к которой на свою сторону привлекли и Египет, вскоре принесла плоды. Сирия сочла подчинение этому давлению и соглашение по вопросу РПК более соответствующими своим интересам.

Перед моим отъездом из Сирии были примечательны подходы одного канала, который всё лето косвенно передавал информацию от имени армии. Желали нового процесса вместе с содержательным прекращением огня. К этому вопросу существовали реалистичные подходы. Опыт одностороннего прекращения огня в конце августа 1998 года, предпринятый с ведома организации, основывался на этой информации. Однако было трудно понять, почему это прекращение огня прервали на полпути. Если бы этот косвенный диалог, в котором преобладала положительная сторона и который доходил до осуществления нашего права на законную самооборону, был официально начат, процесс развивался бы гораздо позитивнее. Думаю, эта ситуация была связана с этапами, которые проходил процесс 28 февраля.

Мы оказались на полном распутье. Стало понятно, что мы больше не сможем использовать ближневосточное пространство прежним образом. Нужно было либо Руководству выбрать горную местность в качестве штаба, поднять войну на более высокий уровень и усилить городские акции, либо попытаться развивать поиск компромисса с большими гарантиями в европейских условиях. Учитывая тупиковое положение войны и её упор в своего рода слепую точку, возможность применения любых видов оружия, если бы я находился в горах, и мысль о том, что моё положение принесёт массу дополнительных тягот, было признано целесообразным не выбирать этот вариант. Война, сосредоточенная вокруг меня, таила большие опасности во всех отношениях. С нравственной точки зрения было бы неправильно превращать себя в обузу. Кроме того, коллаборационистские курдские руководства были открыты для любого злоупотребления. Было известно, что они очень дурно воспользуются моим присутствием там. Вашингтонское соглашение от 17 сентября 1998 года было тому показателем. Хотя европейские условия были весьма рискованными, на основе политического, культурного и демократического понимания существовало некоторое, пусть и негласное, доверие к праву. Но никогда не предполагалось и не представлялось, что находившееся у власти правительство Греции падёт столь низко в первый же день, 9 октября 1998 года, едва я ступлю на землю этой страны.

В конце XX века, после длительного процесса подготовки, план всемирного заговора и переворота против свободной воли курдского народа уже шаг за шагом воплощался на практике. Если ещё раз прокрутить фильм назад и посмотреть, станет понятно, что этот план в действительности был одобрен в начале 1990-х годов по инициативе из Лондона и его намеревались осуществить на международном уровне. Хотя турецкие аспекты плана более или менее известны, его европейское и американское измерения не были ясно поняты. Если мы не увидим его международное измерение, наши оценки останутся неполными. Если подвести итог, пусть даже повторяясь:

1- Убийство Пальме, помимо других целей, использовалось, чтобы сохранить зависимость Турции от внешних сил при режиме 12 сентября и после него, а также как инструмент защиты от курдской революции свободы. Пальме сделал Швецию, премьер-министром которой он был, центром поддержки движений в таких странах, как Вьетнам и Южная Африка, и терпимого отношения к ним. Швеция могла стать и центром курдского движения за свободу. Пальме выступал против клеймения курдского движения за свободу как террористического. Теория «курдского следа» в его убийстве и усилия по объявлению РПК террористической и её запрету тесно связаны с устранением этой положительной позиции Швеции. Связь организации НАТО «Гладио», которая в то время была сильна в Европе и ещё не была раскрыта, с этими и подобными заговорами однажды будет выяснена. Сразу после акций 15 августа 1984 года, после того как и Германия использовала своё влияние, была достигнута договорённость с правительством Турции. С предоставлением многочисленных экономических выгод во всей Европе начался процесс изоляции РПК. Провокация с Пальме была одним из важнейших звеньев этого процесса. Раскол РПК был другим развитием событий, поставленным на повестку. Группе во главе с Четином Гюнгёром поручали руководящую роль в этом направлении. Подстрекательства Кесире, казалось, приносили плоды. Многие интеллектуалы, такие люди, как Махмут Бакси и Шиван Первер, были отстранены. Это невозможно объяснить одними лишь усилиями Турции. В действительности осуществлялось решение, центр которого находился в Европе. Турецкие левые давно были кастрированы таким способом. Подобные планы применялись и к другим движениям за свободу в мире.

Аресты членов РПК Германией на центральном уровне также являются сознательной частью этого плана. Цель состояла в раздроблении и взятии значительной части под свой контроль. Во время поездки начальника турецкого Генерального штаба Догана Гюреша в Лондон в начале 1990 года в прессу попала его оценка: «Наш план одобрен». Стало понятно, что Лондон, как и Германия, возьмёт на себя роль в ликвидации. Также в 1991 году председатель ПСК Талабани в Вене, столице Австрии, тайно договорился с министром иностранных дел Турции Хикметом Четином об объявлении РПК террористической. Этот подход Талабани, переплетённый с позицией Германии, Франции и Великобритании, сыграл основополагающую роль в объявлении её террористической. В этом общеевропейском согласии целью было курдское движение без РПК. Курдское движение без РПК было крайне необходимым козырем в их руках, который они могли бы использовать во всём Ближнем Востоке.

2- После 1993 года, после неудачи опыта прекращения огня с Озалом, тактика, занявшая теперь центральное место, приняла форму «РПК — да, Апо — нет». Безрезультатность их полного противостояния РПК, получившей многомиллионную массовую опору, и попыток её расколоть выдвинула эту тактическую ориентацию на первый план. Каждое государство стало создавать «кадры РПК» по своему усмотрению. Шаги в этом направлении предпринимались от Ближнего Востока до России и Европы.

Для Шемдина Сакыка изобрели титул «второй человек». Ликвидация Апо была решена, и рассчитывали, что будет после неё. Чтобы заставить Кани Йылмаза сыграть роль в этом направлении, его втянули в бессмысленный процесс заключения под стражу. Целью была его сдача и использование в качестве руководителя РПК после возможных ликвидаций. Москва работала над Нуманом Учаром.

Это ощущалось и в позиции многих государств Ближнего Востока. ПСК и ДПК усилили свои игры вокруг РПК. Подобная операция проводилась внутри HADEP. Пока Хатип Диджле, Лейла Зана и другие не сдавшиеся депутаты подвергались арестам, организация DEP закрывалась. Вокруг HADEP же шла борьба. Курдистан опустошался, и ужасающими методами под маской «Хезболлы» уничтожались тысячи честных патриотов, не совершивших никаких организационных преступлений. 6 мая 1996 года, менее чем через полчаса после взрыва, направленного против Руководства, сообщения из Лондона объявляли миру, что Абдулла Оджалан убит или подвергся бомбардировке. Они заранее знали, что делалось.

3- Союз Израиля и Турции 1996 года и начавшиеся в это время отношения Турции с курдскими и туркменскими организациями в северном Ираке относятся к одному и тому же кругу событий. В Вашингтонском соглашении о курдской автономии от 17 сентября 1998 года самым важным пунктом была позиция против РПК. Как и в 1925 году, по мере приближения к 2000 году в обмен на длинную цепь уступок Турции была достигнута подобная договорённость. В некотором смысле это означало обновление Лозанны. РПК и курдское движение за свободу полностью изолировались, давались всевозможные обязательства по пленению его Руководства, а против партизан давался зелёный свет любым операциям совместно с курдскими коллаборационистами, израильской техникой и специалистами. Это был план тотальной ликвидации.

Перед лицом товарищей, которые не смогли решить даже проблему банд в собственных рядах, безразлично относились к передислокации своих сил и не могли избавиться от ложного стиля командования и управления, привыкшего к дешёвой жизни за счёт Руководства, а также перед лицом крайне корыстных и панических подходов так называемых друзей, прежде всего сирийских и греческих, чья подлинная сущность ещё не была понята глубже, на долю Руководства РПК выпадало настороженное движение в неизвестность. С глубокой болью в душе начиналось приключение 9 октября 1998 года.

Оценивая отъезд 9 октября 1998 года, необходимо очень основательно и от всего сердца проанализировать, что означает ближневосточная почва. На этой почве я провёл почти двадцать лет практической деятельности. Я установил бесчисленные связи и вёл бесчисленные работы. Произошли события исторического значения. Непременно необходимо понять во всех аспектах и то, благодаря какой силе нервов и духа были осуществлены эти события в том, что касалось меня, и как я смог выдержать. Многие круги, прежде всего структура РПК, не проявляют способности понять жизненно важную суть дела за его официальной видимостью, которая ничего не означает. Как будто полагают, что в обычном прогрессивном фронте славно жили, работали и добивались успеха. Ничего подобного нет. Разумеется, объяснение с помощью дешёвых толкований обеспечивает им удобство. Оно удовлетворяет их догматические представления о политике и организации. Когда этой позиции недостаточно, они на этот раз прибегают к традиционным представлениям о святости и хотят объяснить всё «необыкновенными» особенностями моей личности, чтобы задёшево избавиться от ответственности. Поэтому никто не захотел проанализировать пережитую мной практику во всём её историческом, мифологическом, философском, религиозном и научном смысле. Было написано много книг; писал и я. Я до сих пор не в состоянии написать о пережитых мной реалиях. Для этого необходимо развитие сфер освобождения. Но многие люди и учреждения, прежде всего те, кто выдаёт себя за товарищей и не справляется с задачей понимания, условия для которой весьма благоприятны и которая является почти необходимым условием их развития, такой позицией на самом деле обрекают себя на отсутствие развития и неудачу. Пусть они, если возможно, сделают своей самой основополагающей задачей анализ этих лет и того, что они должны означать для истории и будущего человечества, курдов и Ближнего Востока. Потому что вне этой возможности они не смогут на пути к свободной жизни проанализировать ни историю и эпоху, ни конкретные реалии сегодняшнего дня, чтобы осветить дорогу перед собой. Пока это единственный путь, и он требует понимания и претворения в практику посредством огромного труда.

Если я в общих чертах оценю небольшую часть жизни на Ближнем Востоке, её сторону, связанную с политикой и дипломатией, её определение будет следующим:

Выйти невредимым спустя столько лет из лабиринтов, проложенных со времён шумеров, и преподнести некоторые дары свободе народов возможно благодаря поистине пророческой позиции и личности. Этот процесс не только дал мне понять институт пророчества; он также показал мне в его истинной сути, какой практикой можно защищать человечество. Это означает следующее: каждый пророк представляет собой возвышение смысла в общественном развитии. Как бы божествен ни был его язык, его суть ведёт развивающееся общество к достижению иной культурной ступени во многих основополагающих вопросах, прежде всего смысла, памяти, обычаев, совести, свободы и равенства. Народ в этом вопросе весьма проницателен и сведущ. Я был удивлён, когда они сказали: «То, что вы делаете, означает работу над новым вероучением, четвёртой религией (имея в виду три великие религии)». Позже я понял, что они хотели сказать.

Хотя и говорится, что после ислама путь к пророчеству и новой религии был закрыт, это защита, подобная тому, как каждая эпоха истолковывает себя как вечную. Без анализа влияния культуры древних религий на Ближнем Востоке на все общественные сферы, прежде всего политическую и идеологическую, и её последствий, таких как фактическое пленение нашего настоящего, нельзя ни понять европейскую цивилизацию, ни успешно вести осмысленную борьбу за внутреннюю и внешнюю свободу. История приводит свой приговор в исполнение. Посредством поверхностного лаицизма нельзя ни проанализировать религию, ни создать современное общество. Итоги двухсотлетних опытов националистического обновления очевидны. Можно также предвидеть, сколько ещё страданий и разрушений вызовет упорство на этом пути, как в арабо-израильском тупике. Решение заключается в анализе природы истории и в создании, исходя из этого, возможности свободы.

Для нашей эпохи называть это движение «четвёртой религией» не слишком осмысленно. Однако более осмысленным и отвечающим исторической потребности будет определение этого движения как ближневосточного Возрождения на основе диалектического развития, похожего на европейское Возрождение XVI века, но осуществляющего синтез собственных цивилизационных корней с горизонтом цивилизации за пределами капитализма. Было бы преувеличением сказать, что мы это создали. Мы пытаемся внести вклад в самобытное движение за свободу наших дней, соответствуя культурной сути этих земель и принимая положительные стороны эпохи, не попадая в плен её реакционности. Я полностью верю, что это обретёт смысл в истории и станет сильным, обретающим постоянство течением нового выхода, идущего к целям свободы с неугасающим факелом. Даже если у него есть недостатки и примеси, мои надежда и вера никогда не ослабевали: его сильные представители ещё больше очистят это течение, придадут ему силу движения и шаг за шагом достигнут его подходящих и реалистичных целей. Напротив, поскольку эта география обрела умственную и духовную силу, необходимую ей не меньше хлеба, воды и воздуха, смысл жизни освободится от тупиков и мрака, в которые погрузился на протяжении тысячелетий, с воодушевлением продвинется по более верному и просветлённому пути и достигнет своих целей. Создание столь осмысленной жизни ценнее всего остального, и её достоинство должно быть признано в такой же мере. Уважение и преданность тем, чьим подвигам, страданиям и жертвам нет равных в истории, тождественны освобождению самих себя от реальности, проклятой тысячелетиями, и нашему освящению. Если этому непременно следует придать новый религиозный смысл, его надо увидеть именно здесь. В этом есть освящение, и оно заключается именно в той сути, которую мы пытаемся осветить. Эта моя защита объясняет, что означает современная жизнь, освобождённая от проклятия и освящённая.

Моё сравнение моего отъезда из Дамаска в Европу с некоторыми историческими примерами истолковывается неверно. Но если история и современность движутся в сути святости, это сходство неизбежно и верно. Только искажённые и основанные на отрицании версии истории могут преградить путь реальности сходства священных ценностей. Даже такое положение представляет собой, самое большее, завесу. Реально цепное движение святынь.

Я буду говорить о великом святом Павле, создавшем прежде всего европейскую ветвь христианства. Сначала он враждовал с апостолами. Он рассказывает о своём присоединении к апостолам благодаря чуду на пути в Дамаск как о событии, изменившем историю. Родившийся в Тарсе, он происходит из еврейской семьи. Начиная с Антиохии, он несколько раз совершает путешествия в Анатолию, Грецию и Италию. Он выдающийся пропагандист, исполненный веры. Без него христианство не могло бы быть перенесено в Европу в такой мере. Он был убит в Риме.

Соборы Святого Павла, воздвигнутые в его память по всей Европе, не напрасно отличаются столь большим великолепием. Ведь в основе европейской морали и достижения Европой сегодняшнего этапа лежит скрепляющий раствор человечности, заложенный святым Павлом. Европа наполовину означает святого Павла. То, что его во многом предали и что его хотели использовать также как орудие источника негативных явлений, не меняет этой реальности. Ещё интереснее существование множества отступников и ложных друзей наряду с хорошими друзьями, которых он встретил на греческой земле. Он также жалуется на несерьёзность некоторых друзей.

Мой отъезд из Дамаска 9 октября 1998 года напоминает об этом историческом факте. Друзей много. От правящей партии поступило множество приглашений. Парламент пригласил меня большинством, способным изменить конституцию. Перед моим отъездом переводчица Айфер Кая, говорившая с другом по имени Костас Бадувас, который ранее был министром и до сих пор оставался депутатом, получила по телефону более десяти подтверждений того, что я могу приехать.

Когда я прибываю, «друга Бадуваса» нигде нет. Меня встречают начальник разведки Ставракис и Календерис, который играет роль современного Иуды Искариота (апостола, выдавшего Иисуса) и также назвал себя Агитом. Их поведение ничем не отличается от поведения эллинов ровно три тысячи лет назад. Одна из черт поведения эллинов, не изменившаяся с тех пор, состоит в том, чтобы называть варварами тех, кто не принадлежит к их кругу и не соответствует их интересам, и считать чужаками тех, кто находится за пределами их простого мира; это глубоко укоренившееся чувство. Но такой подход не выражает всей реальности; в одном отношении он может объяснить эмоциональную и моральную сторону дела. Политические и дипломатические реалии существенно иные.

Курдское движение за свободу под руководством РПК воспринимается как своего рода современный большевизм. Клеймо «жёстко сталинистского» как раз отражает этот взгляд. Хотя его особенности весьма отличны, подходы сходны. Официальная политика и система государств не хотят допустить РПК и Курдское движение за свободу в целом в сферу легальности. Многие страны вытеснили его в нелегальность. Особенно ведущую роль в этом играет Германия. США действуют ещё жёстче. Государства Ближнего Востока также придерживаются того же подхода. Они безусловно считают РПК находящейся вне легальности. Те из них, которые дружественны, придерживаются лишь личного и неофициального подхода. Сирия, которую представляют как наиболее покровительствующую дружественную страну, никогда не выходила за рамки радикального арабского национализма. Поскольку позиция президента Хафеза Асада как личности имеет значение, мы можем оценить её в нескольких предложениях. На мой взгляд, ввиду его большой власти и условий, через которые он проходил, Хафез Асад стоял на линии между деспотическим классическим государством и революционно-демократическим государством. Он втянул одну ногу государства с божественным смыслом в народ. Вопреки распространённому мнению, он просто частично поставил авторитарное и священное государство на службу народу. Но верно и то, что он в основном сохранял шумерское жреческое понимание государства. Он представлял собой ближневосточную идентичность, наполовину светлую, наполовину тёмную. Он не был врагом Курдского движения за свободу. Но традиционная идеология, понимание государства, национализм и современные дипломатические силы препятствовали его дружбе. Его величайшая смелость заключалась в том, чтобы не проявлять враждебности только потому, что этого хотят другие. Однако в последние дни перед нашим расставанием он показал, что не обладает силой, чтобы преодолеть президента Египта Мубарака, потомка фараона, и окружающую его бюрократию. Он не был в положении, позволяющем чрезмерно испытывать национализм на прочность.

С моей точки зрения, критиковать следовало не Сирию, а моё собственное положение. Если бы я покинул арабское пространство в начале 1990-х или даже в начале 1980-х годов, ход истории мог бы быть иным. Поселиться в Загросе было самым серьёзным вариантом. Но невозможно было знать, к чему приведут подходы Ирана и курдских коллаборационистов. Во-вторых, были товарищи, которые могли легко и успешно сыграть эту роль. Во мне преобладало ожидание, что пусть они воспользуются этим правом. Но они оказались настолько ничтожными, что показали себя карликами, способными дать себя утопить даже в ручье глубиной в пядь. Они никогда не поняли исторической возможности и услуги, которые я им предоставил. Они расточительно играли с возможностями, словно проматывающие наследство. Они беспечно использовали и растратили как самих себя, так и мои труд и терпение, представлявшие огромную ценность. Именно этот вопрос более всего следует подвергнуть критике и потребовать по нему самокритики. Но я по-прежнему верю, что было правильно не направить туда мой отъезд 9 октября 1998 года. Потому что тогда война стала бы личной и превратилась в чистую месть. Возможный шанс на мир и братство был бы полностью утрачен. Хотя уход в горы был моей мечтой на протяжении сорока лет, единственной причиной, по которой я разрывался от печали, было то, что, если есть хоть с кончик иглы мирная возможность для человеческой жизни и свободы, предпочтение её испытания ценнее. Даже в моей нынешней камере, подобной гробу, единственная причина моего бодрого духа состоит в том, что моя жизнь ради достойного мира не менее ценна, чем облагораживающая война.

Гораздо важнее понять суть этой позиции правительства Симитиса. Существует вероятность, что эта позиция была согласована с США и Великобританией, даже с Германией. И то, что Бадувас совершенно не поддержал своё приглашение, заставляет задуматься. Он мог категорически потребовать, чтобы я не приезжал. Далеко не понятно, как человек, бывший министром, мог оказаться настолько ничтожным. Важная вероятность состоит в том, что меня сознательно оторвали от почвы Ближнего Востока. Британская разведка могла сыграть в этом основную роль. Участие смешанных сил не исключено. Последующие события покажут следующую реальность: наиболее вероятно, что планировалось, заманив меня в Европу и разрушив мою личность и честь, использовать меня как послушное орудие в их руках в ближневосточном уравнении, прежде всего в отношении Турции. Как только я сделал первый шаг в Греции, мне предстояло понять, что право, права человека и правила демократического общества не для меня, что за основу берутся их жёсткие политические и экономические интересы. Было бы не очень реалистично утверждать, что позиция, начавшаяся с Греции, объяснялась страхом перед Турцией или была достигнута по соглашению с ней. Напротив, я убеждён, что они как западная система на самом высоком уровне, прежде всего президент Клинтон, изучили позицию Турции задолго до этого и с большой точностью. Я также должен отметить, что они действовали очень сознательно, стремясь наиболее выгодным способом взорвать феномен РПК и Оджалана перед лицом Турции и использовать его в собственных интересах. Стратегия и тактика были следующими: использовать и РПК с курдами, и Турцию с турками; воспользоваться мной, чтобы при необходимости удерживать их в слепой войне, которая продлится пятьдесят лет, дойти вплоть до организации моего убийства руками Турции или, по крайней мере, осуществить это через связанные с ними шовинистические реакционные круги. Таким образом, более тесная привязка Турции к себе и постановка курдов в зависимость от себя в условиях бесчестного беженства рассматриваются как главные составляющие стратегии. Пережитое четырёхмесячное европейское приключение ещё больше подтверждает эту тенденцию.

Я должен обозначить свою склонность к дружбе. Даже если это пятилетний ребёнок, когда я считаю его другом, верить ему до конца для меня является чертой характера. Возможно, моя самая большая слабость в жизни (сам я в это не верю; я до сих пор верю, словно в суеверие, что условие доверия в дружбе и товариществе никогда не должно нарушаться) — такое чувство доверия. Я знаю, что эта сторона моей личности чудовищно использовалась во имя дружбы и товарищества. Но я также уверен, что не должен отказываться от неё, поскольку это самая основополагающая человеческая ценность. По-моему, играть с дружбой и товариществом — всё равно что продавать свою мать и жену. Поэтому, поскольку связь дружбы и товарищества получила самый тяжёлый удар в лице XX века, мне предстояло стать её последней и самой трагической жертвой. В этом смысле я должен говорить о борьбе с XX веком. Будет весьма поучительно рассказать, что произошло с дружбой: сначала в Греции, затем в России — второй остановке, куда я направился во имя возможной дружбы.

Мои сосредоточенные размышления по окончании двух поездок дали мне возможность, пусть и ограниченную, разобраться в греческом характере. Я говорю о господствующем греческом характере. У народа, безусловно, есть свои особые черты, отличные от черт господствующих слоёв. Самобытность греческого народа является реальностью со времён бога Диониса. Он воодушевлён и дружелюбен. Но, как наблюдается во всех странах мира, этот характер побеждён и способен лишь плакать. Все народы мира не могут отстоять свои дружеские связи. Зато потом обильно плачут. Они поступают так и тогда, когда являются друзьями и товарищами между собой. Их расставания, утраты и единения погребены в плаче и дешёвой любви. Хотя это и вызывает уважение, большой ценности в этом нет. Я всегда презрительно относился к уважению и любви, которые не способны защитить дружбу и товарищество, даже если они исходили от моей матери. Я не проявлял взаимной любви и понимания. Словно судьба говорит мне: «Не стоит плакать ради друзей и товарищей, которых ты так высоко ценишь». Я выступаю не против дружбы и товарищества. Напротив, против лживых и жалких людей, которые не могут придать им ценность победы и не умеют быть друзьями и товарищами.

Если взглянуть на историю греческого господствующего класса, то согласно его образу мыслей, который обрёл мифологическую форму со времён микенцев в XVII веке до н. э., бог Зевс может совершать всякую подлость и вероломство. Он может соблазнить любую женщину, встреченную на пути; из любой части своего тела, из лба, из задницы, может родить множество младших богов, прежде всего Афину. Ложь и обман — его божественные качества. Даже верящий в него Гомер с сожалением изливает в своих стихах, как он обманул Гектора, героя Трои. Лишь бы это было в интересах эллинистов. В некотором роде он подобен Иегове, Богу Израиля. Поскольку эллины и сыны Израиля — избранный народ, всё, что они совершают против остального человечества, то есть варваров, является их правом, и их боги также повелевают это. Позднее эта мифологическая реальность превратится в религиозную и политическую реальность. Нельзя отмахиваться от неё, называя мифологией. В основе религии и политики вплоть до наших дней лежат мифологические реалии.

Эти мифологические особенности выражают то, как возник греческий господствующий класс. Его главным источником является шумерская мифология. Известно, что эллины питались через Анатолию, Финикию и Египет как мифологически, так и в качестве материального общества. Этот классовый и национальный характер, не изменившийся с тех пор, предстанет передо мной во всей своей наготе. Это хитрое, обманчивое мировоззрение и нравственность, не признающие ценности ни одного человека ради собственных интересов и считающие тех, кто вне их круга, ничтожными и варварами. Реальность человечества, народа и истории, которую я представлял, столкнулась с иной исторической, политической и культурной реальностью, несовместимой с ней в своей сути. В некотором смысле это было небольшое продолжение встречи Востока и Запада, длящейся со времён мидян и персов. Западные ворота не собирались легко пропускать восточный выход, нашедший своё выражение в моей личности. У Афин были и другие расчёты. Все их подходы заключались в том, чтобы пользоваться всеми и любым методом против турецкой угрозы. Они не слишком рассчитывали, что смогут воспользоваться моей личностью, разумеется, по-дружески. Они предпочитали понимать такое использование как «заставить собак убивать друг друга», подобно типичной британской политике. Становилось понятно, что их дружба — всего лишь обман.

Мой заранее не запланированный отъезд перед лицом возникшей необходимости был сочтён одним из первоочередных вариантов, которые следовало попробовать. Переживался кризисный период процесса вырождения, в который впали после реального социализма. Премьер-министр Примаков и президент Ельцин были крупными предателями реального социализма. Из-за экономических интересов и интересов, связанных с тайной грязной разведывательной деятельностью, моё положение, сколь бы стратегическим оно ни было, в тот период очень легко могло быть продано. Ожидать уважения к ценностям свободы от тех, кто продал целую советскую систему, означало обманывать себя. Отношения, поддерживаемые с МВФ, США, Израилем и Турцией, делали несомненным принятие против меня незаконной позиции. Между тем Дума приняла решение о предоставлении мне права политического убежища 298 голосами против 1. Но для деспотического государства это мало что значило. Меня хотели насильно посадить на Кипре через Турцию. С большой вероятностью, при сотрудничестве, выдача могла состояться уже в те дни.

Это не был выбор, сделанный мной с убеждением. Но то, что такой выродившийся режим уселся над идеалами свободы и равенства, ради которых было пролито столько крови и перенесено столько страданий, на деле показывало глубокое отклонение реального социализма. Эта ситуация доказывала, что он не порвал с традиционной системой эксплуатации и угнетения, и напоминала, что он отстал даже от храмового социализма шумерских жрецов. Она демонстрировала пример того, что российская революционность не смогла выйти за горизонт капитализма и феодализма, что государственный капитализм не может породить социализм и, следовательно, не может удержаться перед лицом современного либерального капитализма. То, что я увидел это лично, позволило мне лучше узнать ещё одно лицо XX века. XX век очень походил на век предательства. Век революций и свобод, ещё не дойдя до конца, подошёл к 2000 году как век, не связанный коренным образом ни с одной человеческой ценностью, в котором материальная корысть пленила каждый принцип. То, что он был столь кровавым, свидетельствовало не о его возвышении, а о его варварстве. Всю картину определяли примитивный национализм и грубый материализм. Речь шла о самой всеобъемлющей контрреволюции против всех возвышающих, поистине правозащитных и демократических качеств человечества на протяжении истории.

Мы столкнулись с результатом, требовавшим заново определить революцию и контрреволюцию. Картина, с которой я столкнулся, заставляла точнее подходить к человеческой реальности. Она прояснила моё сопоставление принципов с образом жизни, погребённым в повседневности. Она усиливала мою смелость и осознание того, что я не должен застревать в некоторых символических формах и что теперь мне необходимо смело разорвать маски бога и человека (которые выражают одну и ту же реальность). Идолы XX века должны были быть разбиты. Существование и права индивида должны были предшествовать существованию и правам общества, или, по крайней мере, за основу следовало взять оптимальную точку между ними (плодотворное и свободное единство). Оставлять индивидуальность и связанные с ней права на милость капитализма было тяжёлым заблуждением. Любой коллективизм, не основывающийся на существовании и свободном развитии индивида, на деле был шумерским жреческим стилем и был обречён порождать господствующие эксплуататорские классы. Лозунг «Всё для общества» в действительности был лозунгом самого древнего классового общества. А «Всё для индивида», хотя это и могло казаться противоречивым, было лозунгом самого развитого классового общества — капитализма. Основной путь заключался в опоре на идеал человечности, свободы и равенства без подчинения лозунгам двух принципов. Если научный социализм должен был стать реальностью, ему следовало освободиться от догматизма и храмового социализма. Любая борьба ради государства противоречила социализму. Поиск того, что должно быть вместо него, составлял суть социализма. Даже если найденной формулой была диктатура пролетариата, она не давала иного результата, кроме нового орудия рабства. Политическая теория и практика, основанные на преодолении системы принуждения, свобода, с самого начала опирающаяся на индивида, и идеология равенства, возвышающая общество коллективным трудом, могли с помощью возможностей, открытых научностью и техникой, преодолеть варварство господствующего класса и придать желанной общественной утопии реалистичное выражение.

То, что поездка в Москву ускорила моё идеологическое углубление в этом направлении, — самый основополагающий ответ, который я могу дать памяти тех, кто верил в утопию социализма и вложил в неё огромный труд. Москва XX века стала настолько ничтожной, что не обладала силой оживить никакую мечту, даже отрицательную. Необходимость остановиться на российской реальности не меньше, чем на греческой, была очевидна. И здесь ясно проявлялось, что подход, связанный с разрушением некоторых идолов, незаменим для достижения реальности.

Направление в Рим 12 ноября 1998 года было обусловлено тем, что он являлся столицей единственной страны в Европе, куда можно было поехать. Прибытие состоялось при поддержке депутата Рамона Монтавиани из группы Коммунистической партии под названием «Возрождение». Это совпало с периодом нескольких месяцев правительства Массимо Д’Алемы. Его подходы были зигзагообразными. Оно не смогло продемонстрировать ясного подхода ни в политическом, ни в правовом отношении. Под тяжестью сильного подстрекательства итальянских крупнокапиталистических кругов, отсутствия полной поддержки европейских стран и особенно позиции Германии, направленной на расшатывание его личности и навязывание себя, оно не могло действовать инициативно. Развивалась позиция отмахивания. С помощью наиболее подготовленных полицейских групп было установлено очень сильное психологическое давление. Мне не давали ни малейшей возможности выйти из комнаты. Навязывалось тайное удаление либо согласие на очень строгий надзор, если я буду настаивать на пребывании. Для человека с тяжёлой ответственностью было ясно, что он должен уехать при первой возможности. Оставалось только то, что меня ещё не выбросили силой. Их попытки заплатить многим странам и устроить место показывали их истинные намерения. Демократической правовой позиции продемонстрировано бы не было.

Моим намерением было вывести курдский вопрос на демократическую платформу. Если бы была оказана поддержка, Турции тоже было бы нетрудно принять такую позицию. По-видимому, Европа не была за серьёзное решение курдского вопроса. То, чтобы Турция занималась этой проблемой, больше соответствовало их интересам. Это было понятно и из позиции Греции. Политика в Европе могла положить конец войне. Но это не соответствовало стратегии Запада, включая США. Позиция Германии заключалась в том, чтобы как можно скорее открыть путь в горы. Было ясно, что они думали на долгий срок. Беспорядок на Ближнем Востоке, основанный на курдах, больше соответствовал их интересам. Поэтому мой неожиданный отъезд был ситуацией вне их тактики. Все их приготовления основывались на приручённых курдских коллаборационистских личностях. Существование РПК, и особенно моё, делало неработающим в их руках курдский козырь, который они разрабатывали десятилетиями и в который влили много капитала. Они либо сильно расшатали бы меня и превратили в человека без личности, либо исключили бы. При этом учитывалась и склонность США. Если бы я настоял, я мог бы остаться. Выдворить меня из центра, где родилось римское право, было трудно. Но политические риски этого были тяжёлыми. В каждый момент необходимо было учитывать и более опасные устремления государства, оказывавшего такое давление. Мой отъезд при первой появившейся возможности стал необходимостью.

Четыре месяца, которые я в общей сложности провёл в трёх исторических столицах Европы, выявили некоторые важные реалии. Демократия и право не намеревались воздать должное курдской воле к свободе. У Европы не было гуманной курдской политики. Она использовалась лишь как аргумент в её требованиях к Турции. На деле продолжалась политика последних двухсот лет. Они рассматривали курдов на Ближнем Востоке как наиболее подходящий инструмент давления на правителей Ирана, Ирака и Турции в соответствии со своей политикой. Эта основная причина лежала в основе того, что они не занимали позицию ради срочного решения. Им нужен был курдский феномен, создающий проблемы в долгосрочной перспективе. А решение не оставляло бы материала для использования.

Эта позиция была характерна и для курдских коллаборационистов в Северном Ираке. Турция с проблемами нуждалась бы в них. Поэтому то, чтобы РПК всегда оставалась проблемой, было весьма необходимо им всем для политических интересов. Они думали не о решении со мной, а о людях, которые будут действовать по их желанию и служить их долгосрочной политике. Меня считали противоречащим их двухсотлетним политическим перспективам. Свободный характер и инициатива независимого решения не были тем, что они могли принять. Принять это означало бы потерять многих курдских коллаборационистов, которых они питали десятилетиями. Италия хотела получить от Турции больше возможностей для инвестиций и торговли. Ради этого она могла занимать самую радикальную позицию. Но моё положение, как было видно на практике, нарушало и этот расчёт. Их интересы не позволяли терпеть мою личность. По-видимому, европейское право и демократия останавливались на границах курдского вопроса. Действовал лишь подход к курдам, состоявший в дешёвом использовании их рабочей силы и применении их как инструмента долгосрочной ближневосточной политики. Даже в этом отношении политика была ещё далека от полного оформления. Преобладало то, что Европа не имела сформированной политики по курдскому вопросу, как и по многим общим проблемам, прежде всего Балканам. Каждое государство подходило лишь в рамках полиции и разведки, а также пыталось проникать через организации гражданского общества.

Когда я был в Риме и, полагаю, когда был в Москве, ещё одной силой, проявлявшей ко мне самый пристальный интерес, был МОССАД. Словно говоря: «Главный хозяин курдского вопроса — я», он всё яснее раскрывал, что именно он является силой, которая в основном развивает сеть разведки и контроля.

США, Израиль и Великобритания стояли отдельным крылом. Европа ещё была разобщена. Она и без того не имела общей политики по важным проблемам такого рода. Великобритания руководила двести лет. Возможную курдскую политику нельзя было представить без Великобритании. С возникновением Израиля контроль осуществлялся руками МОССАДа. Вместе с Барзани и Талабани многие курды были привязаны к системе. Только положение РПК нарушало созданную ими систему и угрожало установленному равновесию. Поэтому они возложили на меня ответственность и заключили меня в жёсткую политику разоблачения и изоляции. Их соглашения 1996 года с Турцией также привели к тому, что они взяли на себя оперативные роли. Не суметь хорошо учесть это было недостатком. То, что мы по-прежнему не принимали это всерьёз, находясь в Риме, проистекало из недостаточности нашей оценки силы Израиля. Позднее выяснится, что именно Израиль держал и Москву в своей ладони в том, что касалось меня. Доля Израиля в основном преследовании меня и приведении меня в недееспособное состояние была решающей. Разумеется, они осуществляли это вместе с большой финансовой и дипломатической поддержкой США. Чтобы я не оставался в Москве, был использован кредит МВФ в восемь миллиардов долларов. Для той же цели у Турции был вырван проект «Голубой поток». Самым подлым было то, что, ничего не давая и широко используя моё стеснённое положение, они вырывали друг у друга множество уступок. Рентная система, называемая в Турции «премией Апо», находила применение в ещё большем масштабе и на международной арене. Вся Европа, Россия, США и наконец кенийские бюрократы тоже должны были получить свои доходы. Торговать в моём лице требованиями свободы целого народа ради таких материальных интересов было крайне подло.

В Италии психологическая война давала результаты. Я готовился уехать при малейшей возможности. Крестьянская простота московского представителя Нумана Учара помогла заговору продолжаться и углубляться. Пассивное и безответственное состояние итальянского представителя Ахмета также было далеко от полного понимания происходящего. Все они давно исчерпали себя в своих простых мирах. При отъезде из Италии и я, и премьер-министр Д’Алема почувствовали облегчение. Д’Алема плохо выдержал испытание демократией и правами человека. Перед итальянским капиталом он был робок. Если бы он стал громким голосом права и демократии, его вклад в историю свободы был бы незабываемым.

Когда я снова прибыл в Москву, скорее всего, последний акт игры был сознательно подготовлен и разыгрывался. Моё удаление из Италии произошло благодаря тёмным силам обеих сторон и наивным подходам недостаточно компетентных представителей РПК. Это был процесс подготовки креста или гроба. Находившиеся в Москве крепко забивали первые гвозди. Впервые я сталкивался с выражениями их лиц, не оставлявшими места дружбе. Очевидно, решение было принято на высшем уровне и было окончательным. Они выполняли свою часть в известной участи. С помощью игры и насилия меня посадили в грузовой самолёт, и после недельного заключения в месте, похожем на деревенский дом, которое, как выяснилось впоследствии, было Бишкеком, столицей Таджикистана, в том же статусе через Петроград Нагзакис, выглядевший странным другом и, как говорили, являвшийся отставным генералом, и афинская представительница Айфер прилетели на частном самолёте, и мы вместе отправились в Афины. Связь самолёта с государством была очевидной. Сначала хотели посадить нас в Румынии. Нагзакис утверждает, что с Симитисом было согласовано, что передача состоится там. Это может быть правдой. Когда я отказался, мы вынужденно приземлились в Афинах. Ждали те же стражи ада, Ставракис и Календерис. Но это должно было случиться через день. В первый день я, как и прибыл, должен был пройти через VIP-зал и провести день в доме тёщи Нагзакиса, дружелюбной женщины из народа. Я спросил её: может ли Пангалос предать? Очень уверенно она говорила: «Нет, для выборов не может быть лучшей возможности, чем эта».

Министр иностранных дел Пангалос прибег к явной хитрости. В дом, куда он пригласил меня для официальной встречи, послали команду разведки самого высокого уровня. Недружественным, угрожающим тоном они сказали: «Мы даём тебе время до четырёх утра. В противном случае сделаем силой то, что считаем нужным». Это был враждебный подход. Они показывали свои настоящие лица. Было ясно, что они заранее договорились. Оставалось использовать моё всё ещё сохранявшееся дружеское доверие и завлечь меня туда, куда они хотели. Кения была подготовлена задолго до этого вместе с ЦРУ. Это я пойму позже. Календерис, которому я очень доверял, давая слово честью греческого государства, сказал, что в Кении, как в месте вдали от опасности, где старые греки имели влияние, в течение пятнадцати дней найдено решение с помощью южноафриканского паспорта, подготовленного министром иностранных дел. Поскольку доверие другу было основой, не принять это было невозможно. Рядом со мной не было никого, кто серьёзно предупредил бы меня. Переводчица Мелса, которую я не вполне понимал, действовала вяло. Она могла бы разобраться в фальши их дружбы. Айфер задержали. В действительности меня изолировали.

В этом процессе я стал свидетелем нескольких действий, которыми хотели косвенно сообщить о предательстве. Водитель нанёс сильный удар самолёту, в который мне следовало сесть. Я считаю, что это был сознательный жест. Самолёт не смог взлететь. Но сразу после этого на тайном военном аэродроме меня ждал совершенно особый самолёт с негреческим экипажем, прибывший откуда-то, как я предполагаю, через Швейцарию. Вероятность того, что это был самолёт ЦРУ или британской разведки, была высокой. Перед посадкой водитель такси более десяти раз ездил туда и обратно, никак не желая добираться до самолёта. И из этого я не сделал вывода. Я настолько верил, что в книге дружбы нет места подобным предательствам, что, если бы кто-то в тот момент сказал мне: «Тебя похищают», я бы резко его одёрнул. Потому что в книге человечности этому не было места.

Позднее выяснится, что всё было запланировано. Посол в Кении Костулас легко забрал меня из аэропорта. Его первые слова были многозначительны. Он хотел дать почувствовать, что у англичан и немцев, возможно, есть немного чести, но у греков мало чести и достоинства. Извлечь смысл из этих слов было невозможно. Он намеревался насильно оставить меня на заседании ООН. Я и из этого ничего не понял. Позже он также перестал есть вместе со мной. Старался вообще не садиться. Очевидно, он проводил последние дни. Директива из Афин требовала непременно выбросить меня из посольства. Были присланы четыре гориллы. Когда мы заявили, что будем сопротивляться, они отказались. Министерства иностранных дел, общественных дел, юстиции и разведки до утра на уровне министров по телефону заявляли, что меня следует удалить из Посольства, и выглядели решительно настроенными выбросить меня на открытое место. Костулас сходил на встречу, где присутствовал сын министра иностранных дел Кении, начальник разведки, и передал мне как решение, что всё известно, даже сделаны мои фотографии, установленный срок — до 15 февраля и что, если я не выйду, они осуществят это силой. Если мы не выйдем 15 февраля, могло произойти всё, включая убийство. Поэтому выйти в тот день было неизбежно. Остаться означало бы налёт, сопротивление и убийство под видом вооружённого столкновения.

Последнее большое предательство Календериса состояло в следующем: «Я говорил с Симитисом. Он дал гарантию, что мы можем поехать в Нидерланды через Египет», — сказал он. Не было другого выбора, кроме как принять это как есть. Ранее также рассматривалась поездка в Нидерланды через Минск, столицу Беларуси. На самом деле и это было подстроено. С большой вероятностью, с самого отъезда из Дамаска всё управлялось согласно плану ЦРУ, британской и греческой разведки, вся подоплёка которого до сих пор полностью не известна. Я не сомневаюсь, что этот план был подготовлен как одна из величайших провокаций в истории. Но невозможно сказать, что я знаю всё о его истинной подоплёке. Это могут знать лишь они сами. Мы можем только правильно истолковать возникшие события. Кенийскую полицию впустили даже внутрь Посольства. Они явно давали почувствовать, что мой отказ уехать означает налёт. Представитель власти в нескольких предложениях говорил: «Мы не хотим проливать кровь в нашей стране». В это время могло иметь место использование лекарств и наркотиков. Работники кухни полностью подчинялись Посольству. Моё состояние было чем-то вроде состояния лунатика. Поэтому в этом процессе была высока вероятность, что они применили лекарства в необходимой дозировке, чтобы лишить меня возможности здраво мыслить. Воздействие наркотиков могло быть и одной из причин, почему я не разбирался даже в очень явно подозрительных ситуациях.

Я заметил, что вокруг самолёта, в который я сел, заняли позиции высокие зеленоглазые мужчины, блондины и русоволосые, с автоматическими винтовками в руках. Вероятность того, что это были сотрудники ЦРУ и МОССАДа, была высокой. Ещё выше вероятность того, что фотографировавшие меня в посольстве также были из МОССАДа. Внутри самолёта турецкий специальный отряд набросился на меня и повалил на пол. Они забрали всё, что было при мне, и туго связали все части моего тела клейкой лентой, закрыли глаза такой же толстой лентой и оставили в задней части самолёта. Самолёт принадлежал Джавиту Чаглару. Это было событие, отражавшее характер правительства «Верного пути». Самолёт дважды приземлялся. Одно из мест было Египтом, другое — либо Израилем, либо Кипром. Когда меня привезли на остров на корабле, было утро 16 февраля. Когда в самолёте с моих глаз впервые сняли повязку, послание, которое я хотел высказать, было таким: «Этот успех не ваш. Те, кто говорит, что дружит с вами, действуют нечестно. Они хотят играть в эту игру с обеими сторонами. Я никогда не проявлял вражды к турецкому началу. По материнской линии у меня даже есть кровная связь с турками. Мир и братство — единственно верный путь. Несомненно, что отныне я буду вести свою борьбу на этой основе». В действительности моей первой позицией было не говорить до самого конца. Но сразу становилось понятно, что эта позиция приведёт к тому, что заговор останется скрытым таким, как он есть. Жить, чтобы раскрыть заговор, было правильнее. Помню, что, когда по пути меня вывели из самолёта и немного протащили, я спросил: «Вы ведёте меня к убийству с неустановленным виновником?», а они сказали: «Мы не дадим тебе этого шанса. Закрой рот, иначе мы закроем».

Первым встретившим меня на острове был офицер в звании подполковника, заявивший, что представляет Генеральный штаб. Суть его слов была следующей: «В этом деле много игр. Мы хотим решить его по-братски. Мы не дадим возможности этим махинациям». Такой позиции я почти не ожидал. Я никогда не был в состоянии измерить её надёжность. Наряду с тактическим обманом он мог выражать и политическую линию. Не было другого выбора, кроме как ждать и смотреть. Десять дней я находился в камере с очень тяжёлыми условиями. Полиция, МИТ, жандармерия и разведка Генерального штаба вели четырёхсторонний перекрёстный допрос. Грубого давления и ругани не было. Но моральная и психологическая обстановка была для меня очень тяжёлой. Выдержать было чудом. На протяжении десяти дней я говорил так, как знал и считал правильным. Я занял позицию. Часть моих высказываний была опубликована. Часть не была. Было несомненно, что я столкнулся с иным лицом государства. Они подходили зрело. Мне было трудно определить, насколько они участвовали в разыгрываемых играх или противостояли им. Основной моей позицией было от начала до конца с верой, решимостью и сознательностью защищать линию, дающую народам возможность единения в достойном мире и братской жизни. Это положение не противоречило моей идеологической и политической линии. Поскольку выступление против сепаратизма и насилия, выходящего за рамки законной защиты, вытекало из моей идеологической линии, я спокойно продолжал придерживаться своей позиции.

У судебного процесса на Имралы не было законного, универсального основания, требуемого Европейской конвенцией по правам человека. В основе дела лежали тяжёлый заговор и похищение. Суд не должен был проводиться в этих условиях. Кроме того, Европейскому суду по правам человека было сообщено о многих аспектах, противоречивших Конвенции. Символическим было разыгрывание обращённой к общественности части театрального представления, в целом выходившего за пределы сценаристов и режиссёров, которые его подготовили. Представить свою защиту как «послание демократического примирения и мира» было, по-моему, самой правильной позицией. Для всеобъемлющей защиты не было подходящих условий ни с точки зрения времени, ни материалов, ни психологической готовности к подготовке.

У меня было много заявлений относительно процесса Имралы. Надеюсь, их суть будет опубликована без изменений в томах книги. Повторять здесь эти вопросы было бы не слишком осмысленно. К тому же эта моя защита даёт идеологическую, политическую и моральную основу всех моих диалогов с адвокатами и должна рассматриваться как дополнение. Некоторые круги, внутренние и внешние, хотели разрушить мою позицию. Это было самым опасным положением. Я постоянно хотел прояснять эти вопросы, которые были важнее даже моего здоровья и смерти. Широко распространялась пропаганда о том, что «я договорился с глубинным государством и Генеральным штабом, пошёл на компромисс или сдался». Эта пропаганда была целенаправленной: и её внутренние, и внешние сторонники хотели скрыть с её помощью свои истинные лица. Если бы было соглашение, я счёл бы честью объявить о нём. Я всегда подчёркивал, что такого положения нет. А вопросом прекращения огня я занимался с 1993 года. В связи с прекращением огня 1 сентября 1998 года, объявленным мной в одностороннем порядке, когда я в последний раз находился в Дамаске, 1 сентября 1999 года я предпринял вывод за пределы границ, насколько позволяли условия и на разумный срок, как второй шаг на основе решимости сделать прекращение огня более реалистичным. Нынешнее положение представляет собой позицию, при которой из-за вынужденных условий ограниченная сила размещается внутри, а большая часть снаружи на основе законной защиты, с ожиданием «диалога ради демократического примирения и мира».

Известно, что ответственность за то, что политика, правительство и парламент не ищут решения, лежит на них самих и что нынешнее положение несёт риски во всех отношениях. Если это положение не будет преодолено на положительной основе, нельзя игнорировать опасность того, что обстановку охватит более крупная и длительная спираль насилия. Примирение ищется в содержательном воплощении понятия «демократической и светской республики». Хорошо известно, что курды имели долю во всех политических образованиях и государствах, которые турки создавали в Анатолии на протяжении истории, и что последний пример этого был доказан созданием Турецкой Республики и предшествовавшей ей национально-освободительной войной. Существует вера и ожидание, что возможность решения появится, если отказаться от этой политики отрицания, возникшей из-за восстаний и продолжающейся до наших дней в различных формах. Интеграция курдов с республикой в качестве свободных граждан и народа, с учётом также норм универсального права, рассматривается как стратегический подход.

Я не буду повторять эту позицию, отразившуюся в программе, стратегии и тактике РПК нового периода, поскольку она подробно раскрыта в соответствующих разделах моей защиты. Определить политику и позицию должен высший уровень государства. Эта реальность предусматривается как стратегический подход не только для курдов Турции, но и для курдов всех частей.

Хотя реальность настолько ясна, значительная часть позиций в отношении РПК представляет собой клевету «Апо хоронит курдский вопрос на Имралы», предназначенную скрыть крайне уродливые и предательские лица потрясённых и разоблачённых кругов. Очень важно тщательно следить за ними и призывать их к ответу.

Эта кампания клеветы и очернения, проводимая особенно последние десять лет путём навязывания беспощадного предательства как коллаборационистами Южного Курдистана, так и кругами, укрывшимися в Европе, во всех отношениях связанными с Европой, не признающими моральных ценностей и посвятившими всю жизнь антиапоизму, не спасёт их. РПК на виду со своей военной и мирной позицией. Её сила, павшие и народ также на виду. Где же они? Они хотят войны. Кто мешает им воевать? Кому, какой силе они служат, подстрекая РПК? Если они честны, поле для них открыто. Пусть представляют курдский вопрос в горах, на равнине, в городе, в деревне, внутри и снаружи. Пусть покажут пример, сопротивляясь до конца, чтобы доказать, что они не мошенники и клеветники.

Южные коллаборационисты десять лет живут мечтой об автономии на спине РПК. И ПСК, и ДПК со своими зависимыми и сателлитными силами выработали ужасающие позиции против РПК. Для них было два пути: либо прийти к демократическому примирению и миру через искреннюю самокритику, либо отказаться от автономии, которой они не заслуживают и которая не осуществится без РПК. Политика и дипломатия, которые они ведут сорок лет, нанесли курдскому народу больший вред, чем четыре тысячи лет чужеземного господства. Пусть хотя бы отныне научатся быть честными, приходить к миру и демократии. Иначе пусть увидят, что, даже если придёт весь мир, они не смогут избавиться от своего положения. Пусть не забывают, что такова решимость всех павших, товарищей, народа и моя собственная.

Мой процесс Имралы будет продолжаться в соответствии с духом этой моей защиты. Моя позиция — быть в любой момент готовым к миру и демократическому примирению, словно они наступят завтра, а также до конца противостоять войне уничтожения, которая завтра может начаться с меня, и всегда отвечать на неё верой, решимостью и готовностью. Вне этого я не знал жизни и не понимаю её. Для тех, кто, несмотря на свои очень большие недостатки, всегда дарил мне свои надежды и преданность, понять во всех аспектах, что означает эта реальность, и выполнить необходимое в соответствии со своими условиями — также вопрос жизни. Уметь быть преданным и действовать в соответствии с её мерками чрезвычайно важно; это требует держать свою жизнь полностью организованной и готовой ко всякому возможному развитию.

Я верю, что этой защитой дал свой всеобъемлющий ответ на многие вопросы, оставшиеся неполными и вызывавшие сомнения. Предоставляя нашему народу и товарищам, друзьям из всех соседних народов, прежде всего турецкого народа, и со всего мира наиболее полные ответы на их ожидания и, по крайней мере, относительно процесса Имралы, который вызывает большое любопытство и в тяжёлых условиях которого я всё ещё живу, я возвращаю свой долг. Развивать свою критику с той же ответственностью и выполнять требования моей критики — также моё ожидание от них и моё право.

Заговор 9 октября — 15 февраля, являющийся неотъемлемой частью усилий по колонизации нашего народа, развивавшихся со времён шумеров, и воплотившийся как самый всеобъемлющий из заговоров, основанных главным образом на коллаборационистских силах и лицах под видом друзей, далёк от достижения желаемого и запланированного результата. Превратить этот заговор, объединивший всех предателей и коллаборационистов XX века под высшей империалистической волей, в исторический мир Анатолии и Месопотамии — задача, стоящая перед нашими народами и всеми их ответственными силами. Взять на себя эту задачу — единственно верная позиция как для прочной целостности страны, так и для содержательного единства светской и демократической республики. Это одновременно путь к желанным на протяжении истории достойному миру, братству, свободе и равенству.