Был ли страх надежды первым пожаром твоей жизни — каплей, которая после бури положила начало буре? Этот ли огонь достался тебе от той неповторимой бури, оставившей после себя всё, что связано с разрушением и жизнью? И ещё бесконечная тоска по морю.

Щепотки тепла недостаточно для её дыма; дрожащий бог и огонь без конца бегут друг от друга. И дым: покрывало беглого огня в отражении молнии, ласковый хранитель благословенного, пока он гонит всех нас от своего скупого тепла. Разрушение так сильно, что бедствие означает родину для бездомного и собственность для неимущего. Говорят, море захватило эту гору; с того дня она питается наследием потопа.

Одежды наслаждения, изношенные жизнью в нескольких временах года за один день, в вывернутой алхимии ветвей. Корни растений, стыдящихся всякий раз, когда природа побеждает их, и зеленеющих в тот же миг, — это иней, вдыхающий угольный воздух. Но существование теперь практичнее благодаря ткани, отточенной на белой и пепельно-серой гальке. Переплетения тканей плотны, терпеливы, стойки до смерти. Повсюду климат хлопка, анорака и шерсти.

Та просторная площадь, ничем не отличающаяся от других, пытается найти былую многочисленность в бюсте богини, повёрнутом влево. Смысл всё разрастается в глазах толпы, на которую она больше не может смотреть. Она знает: не смотреть — значит защищаться. Это также в некотором роде обращённый внутрь способ отвлечься. Время для себя — ни на шаг позади времени, ни впереди него. Подобно тому как непостижимой ночь делает её собственная тьма; если она сбросила тревогу, ночь закончилась. Однако в каплях, падающих из глаз, которые знают, в какие глаза она смотрела дольше всего, скрыта истина.

Я много думал о том, сколько видов слёз может быть внутри дня, сложенного из путаницы времён года. Днями я искал другие слёзы и ночь как альтернативу слезам. Я понял, что слёзы, подобно словам желания, очень заразительны и сильны. Когда их питают слова, их воздействие кажется мне воздействием капли уровня китайской пытки, которая найдёт дно моря: это железо, раздвигающее море и брошенное в вечность. Позднее обретение истока столь же действенно, как возвращение к нему. Сотрясаясь, вздымаясь, с рыданиями, совершенно явно, для того, что осталось от иллюзии. У слёз желания есть соответствие стремлению, а также спусковой крючок. Возможно, концентрация соли в слезе немного зависит от силы этого желания.

Слёзы богини, подобно бумерангу, нашли цель; и всё же самая невозможная слеза должна была вернуться. Её мягко попросили повернуть голову. Она направила тёплый, пронизывающий, но безмолвный взгляд веры туда, откуда держала свои сны вдали. Она смотрела на происходящее, сознавая множество истин, скрытых от неё и других. Иглы жизни, впивавшиеся в знакомые лица, были наполнены не учтивостью, а незнакомым гневом. В тех глазах она увидела себя. Не скрывая мокрого лица, она сказала: «Живые мертвецы не могут этого сделать. Посмотрите на любого её глазами. Её глазами, которых больше нет. С её помощью…» Площадь рухнула. С того дня богиня нашла язык, называемый молитвой. Но на этом языке она никогда не произнесла ни слова; она словно была околдована и не хотела, чтобы чары рассеялись. Она родила другие народы, была освящена в других отчизнах. Затем ушла. Никто не понял почему. Это назвали проклятием.

Руки разлуки, потерянные слёзы; слёзы, стоящие в пшеничном поле, желанные, как плодородные дожди. Чуть поодаль от силы хлеба. Разлука — решительный образ в самом древнем из того, что она знает; детство, столь же юное, как двухлетняя любовь. Пусть дороги отрицают её, они существуют, чтобы разделять, — нерешительные дороги ухода. Разлука любит дороги, разлука лишена риска, как и дороги. Всё вокруг затоплено, две части, сквозь которые проходят бесчисленные истины; половина этого ухода знакома. Та половина, которая не твоя. Когда я сказал «твоя разлука», меня уже не было. Меня вырвали из твоих ладоней, отделили от линий твоих рук, чтобы неизвестность не вмешалась в твою судьбу. Сказали, что глаза увлажняет скорость ухода. Нет ухода, не оставившего следов в грязи глазной воды. Сосчитай несколько слезинок; пусть они не будут оторваны от других сердец. Расстояние холодно, расстояние одиноко. Вдали мои глаза мёрзнут; возьми мои глаза с собой.

Короткие, обрывочные и далёкие от своей боли, так и не ставшие бальзамом. Скрытые, как подземные реки, в тоске по течению без русла: слёзы злонамеренного знания. Доение глаза внезапно и покорно — против вероятности того, что любые отношения между сильным и слабым могут быть насилием. Плач исполнен разума; плакать напоказ — безопасный путь. Ведь боль определяет долю крови в глазной воде. Однако боль — то, что покупают и продают, хранят и крадут. Источник вдохновения виртуальных торговцев; единственное, что способно умножаться по мере продажи, рассыпаться и распространяться. Боль немного ручная, немного странствующая, немного предательская.

Пока слёзы ещё текли из её глаз, смеяться над натянутой ради неё шуткой означало силу приглашения. Вежливо отклонить его значило уметь сказать «белое», даже когда все говорят «чёрное», как зрители встречи. Больше всего я боялся, что непрерывный смех отнимет у нас эту чарующую тайну печали. После — бесполезная беготня, все бессмысленные уходы. Наверное, потому что я всегда помню её смеющейся, первый и последний раз, когда я увидел её плачущей, показался мне поразительным. Прошло шестнадцать лет. Моё любопытство не прошло. До сих пор я не забыл. Почему она плакала?

Слёзы желания сражаться, ударявшиеся о берег, в тот миг были для меня неописуемы. Несколько человек, мы стояли на склоне каменистого холма, украшенного деревнями и лесами. Под нами была глубокая долина. Хотя стоял полдень, эта глубина казалась мне тёмной. Как во сне. Словно в темноте я не мог слышать. Возможно, из-за тьмы, возможно, потому что принял реальность за сон, я не могу точно вспомнить её слова. Будто эти слёзы и сегодня стекают из моих глаз, они заставляют меня смутно видеть сказанные ею слова и пытаются умалить их значение. Потому что, по их мнению, в атласе чувств нет ничего реального, кроме них, утекающих в бесконечность. Слова лишь идут по следу давнего поступка.

И всё же слова желания и стремления, нарушающие традиции, нельзя назвать хилыми. Подобно одиноким горам, они ждут тишины после прилива и отлива на карте слов.

Псевдоним: Арин Текошин

Имя и фамилия: Гердан Ойман

Дата–место рождения: 25.10.1974, Ширнак

Имя матери: Тайбет

Имя отца: Салих

Дата–место вступления: 1997, Стамбул

Районы пребывания: Дерсим, Кандиль, Хынере, Зап, Ботан

Дата–место гибели: 5 ноября 2012 года, Джуди

Товарищ по борьбе

Джафер Эрзинджан